THE INSTITUTION OF MARRIAGE AND FAMILY IN THE KARAITE AND JEWISH COMMUNITIES OF CRIMEA AT THE END OF THE 18TH — 19TH CENTURIES

JOURNAL: «SCIENTIFIC NOTES OF V.I. VERNADSKY CRIMEAN FEDERAL UNIVERSITY. HISTORICAL SCIENCE» Volume 12 (78), № 3, 2026

Publicationtext (PDF):Download

UDK: 94(477.75)

AUTHOR AND PUBLICATION INFORMATION AUTHORS:

Prokhorov D. A., V. I. Vernadsky Crimean Federal University, Simferopol, Russian Federation

TYPE: Article

DOI: https://doi.org/10.5281/ZENODO.22792095

PAGES: from 133 to 150

STATUS: Published

LANGUAGE: Russian

KEYWORDS: Crimea, Karaites, Rabanite Jews, institution of marriage and family, religious traditions, demography, birth rate, mortality, marriages.

ABSTRACT (ENGLISH): The article analyzes the legal and religious aspects of marriage and family relations among Crimean Karaites and Rabbinic Jews, which are reflected in the materials of the funds of the State Archive of the Republics of Crimea and the Russian State Historical Archive, which were not previously introduced into scientific circulation, as well as in previously published sources. The dynamics of births, marriages, deaths and divorces in these ethnoconfessional groups of the Crimean population has been studied. The documents related to the regulation of marriage and family issues are considered: marriage contracts, metric books, petitions, certificates, other related materials that accompanied the process of documenting marriage and family relations, as well as various statistical information. It is concluded that, despite the gradual integration of the Karaites into the Russian linguistic and cultural space, religious dogmas and traditional intra-communal norms remained unchanged until the second half of the 19th century. In the sphere of marriage and family relations, the Karaites were guided by the rules set forth in the Tanah, the provisions formulated in the works of Karaite religious authorities of the Middle Ages, as well as the commentaries to these works by the authors of Modern times. The main authorities in the field of taking measures to comply with religious doctrines and regulate family and marriage relations were the institutions of confessional self-government. Rabbinic Jews acted in accordance with Russian legislation in matters of civil registration, which prescribed the maintenance of metric books for recording acts of civil status to rabbis. Numerous documents illustrating the evolution of marriage and family relations among Rabbinic Jews, as well as statistics on the birth rate, marriage rate, and mortality of the Karaite, Jewish, and Krymchak communities of Crimea, are a source of high informative value, allowing for a scientific reconstruction of the past of these ethnoconfessional communities in Crimea.

В конце XVIII в. в Крыму в соответствии с данными, представленными в «Камеральном описании Крыма» (1784), проживало 1407 «жидов» (крымчаков и караимов) мужского пола [12, с. 159]. В 1783 г. в Карасубазаре насчитывалось 93 дома, занятых «жидами крымскими», в Бахчисарае – 217, в Гезлеве – 97, и в Кафе – 62 дома [11, с. 25]. Подробные сведения о караимской общине «пещерного города» Чуфут-Кале, как наиболее многочисленной в Крыму в конце XVIII в. (в то время она насчитывала 475 человек, а вместе с общиной Бахчисарая – 1162 мужчин и женщин караимского вероисповедания), дают представление о её половозрастном составе. В частности, возрастные группы караимской общины Чуфут-Кале в соответствии с данными IV и V народных ревизий (проведенных в Крыму соответственно в 1792 и 1796 гг.) распределились следующим образом (учитывались как купцы, так и представители мещанского сословия, а также члены их семей, включая детей и женщин). Детей от 1 года до 9 лет включительно насчитывалось 141 (68 мал., 73 дев.); от 10 до 19 лет – 104 (63 мал., 41 дев.); взрослых от 20 до 29 лет – 89 (52 муж., 37 жен.); от 30 до 39 лет – 57 (34 муж., 23 жен.); от 40 до 49 лет – 38 (21 муж., 17 жен.); от 50 до 59 лет – 30 (23 муж., 7 жен.); от 60 до 69 лет – 11 (7 муж., 4 жен.); от 70 до 79 лет – 4 (2 муж., 2 жен.); от 80 до 89 лет – 1 муж. Число умерших караимов на момент проведения переписей составило 16 чел. (11 муж., 5 жен.) [8, л. 85–108 об.].

С началом административного и экономического освоения российскими властями Северного Причерноморья в Крым переселяются представители различных этносов и приверженцы разных конфессий из других губерний Российской империи. В числе переселенцев находились и евреи-ашкеназы, приток которых в данный регион прослеживается с 1791 г., когда императрица Екатерина II разрешила «польским евреям» селиться в Новороссии, а именно, в Екатеринославской, Херсонской губерниях и в Таврической области [18, с. 129–145].

К середине XIX в. численность караимских общин как в самой Таврической губернии, так и в городах других губерний Российской империи постепенно возросла. Так, например, в 1859 г. в Таврической губернии насчитывалось 3717 караимов (1881 муж. и 1836 жен.) [3, л. 70]. Что касается брачно-семейной и демографической статистики, то в 1861 г. в караимских общинах Таврической губернии заключили 36 браков; родилось 196 чел. (101 дев. и 95 мал.), а умерло – 141 чел. (90 муж. и 51 жен.) [4, л. 83, 85–86]. В 1865 г. в Таврической губернии всего проживало 10 910 евреев и крымчаков (5507 муж. и 5403 жен.) [20, л. 27–28].

Несмотря на постепенную интеграцию караимов в российское языковое и культурное пространство, вплоть до второй половины XIX в. догматы караимской религии, а также большинство внутриобщинных устоев оставались в рамках существовавшей веками традиции. И это касалось, прежде всего, сферы брачно-семейных отношений, которые регулировались в соответствии с текстами Пятикнижия (Исх 22:16–17; Втор 22:13–21, 28–29), а также с положениями, закрепленными в трудах караимских авторов средневековья и Нового времени (Аарона II Никомидийского, Эльягу Башиячи, Авраама Луцкого). Контроль за соблюдением брачно-семейных традиций и догматических правил при отправлении религиозных обрядов у караимов осуществляло Таврическое и Одесское караимское духовное правление (ТОКДП), учрежденное в 1837 г. в Евпатории. Стремление к укреплению связей внутри караимской общины требовало соблюдения чистоты вероисповедания. Лица, вступающие в брак, должны были исповедовать караимизм, а будущие супруги – достичь совершеннолетия. При этом девушке на момент замужества должно было исполниться 16 лет, а юноше – не менее 18 лет; требовалось также согласие на брак от них обоих. В случае отказа мужа от караимского вероисповедания жена у караимов считалась свободной и могла повторно вступить в брак (в том случае, если бы она стала вдовой – тогда как у евреев-раввинистов отказ от вероисповедания не приводил к разрыву брачных уз).

Перед вступлением в брак составлялся акт помолвки, проходившей, как правило, в присутствии духовного лица. Караимский газзан отдавал отцу невесты дар жениха со словами: «Поскольку такому-то юноше понравилась ваша дочь, и он хочет жениться на ней, а вы одобрили его предложение, поэтому по его просьбе вручаю вам это золото, как дар [по случаю предстоящей] его женитьбы» [16, с. 246]. Непосредственно перед обрядом бракосочетания между женихом и невестой составлялся брачный договор – шетар, а его оформлением занималось духовенство (газзан или шамаш) местной общины, где проходила церемония. В галахическом праве караимов шетар считался документом обязательной юридической силы, и подтверждался подписями свидетелей. Именно шетары принято считать наиболее содержательными источниками, отражающими многие коллизии брачно-семейных отношений караимов. Общее количество таких документов в коллекциях архивных и музейных учреждений Республики Крым сегодня составляет немногим более 60 экземпляров (в частности, в фондах Государственного архива Республики Крым выявлено 23 шетара) (рис. 1) [24, с. 93–108].

Как правило, караимский шетар состоял из трех частей. В первой части текста документа (шетар-ниссуин) передавалось основное содержание договора и перечислялись его действующие лица. Во вторую часть (шетар-кетуббин) вносился список приданого, принесенного невестой в дом жениха. Третья часть представляла собой подписи свидетелей (шошбиним). Сохранились и подробные описания караимских свадебных традиций и церемоний у караимов, составленные их очевидцами. Так, например, свои впечатления от подобного события оставили видный представитель общественности Таврической губернии XIX в. О. Тэр-Абраамян, губернский статистик Ф. М. Домбровский, а также караимский газзан С. А. Бейм. Вот как описывались приготовления к свадьбе. «В полдень жених, в сопровождении музыкантов, отправлялся в дом тестя, взяв с собой серебряный поднос с различными сладостями и бутылкой сладкой водки. Отнесение этого подноса являлось главным сигналом к началу свадьбы, который называли «ракы», «татлы»; поэтому вместо того, чтобы сказать, дескать, свадьба началась, говорили: «ракы, татлы (водку и сладости) отнесли». В тот день вечером у невесты собирались ее ровесницы-девицы в нарядных одеяниях, усыпанных жемчугами арахчинах, с округлых краев которых висели маленькие тачикские золотые монеты; на талии завязывали златосшитые пояса с серебряной или золотой пряжкой, а на шею надевали жемчужное колье, что называлось «инджелы гафасы». Также собирались родственники жениха и, разделившись в двух отдельных мужской и женской комнатах, пировали, танцевали, пели, веселились до рассвета» [16, с. 246–247].

Брак у караимов считался законным лишь при супружеском сожительстве, при наличии у супругов шетара, в котором указывалась стоимость и размер подарка жениха, а также непосредственно кеттуба – перечень приданого, принесенного в дом жениха невестой. Вместе с тем, брак мог быть объявлен несостоявшимся или даже незаконным в том случае, если эти условия не выполнялись. «На третий день [видимо, на второй отдыхали] в дом невесты приходили женщины-родственницы и девушки, для того чтобы отвести ее [невесту] в баню, что называется «гелин иювмак». После возвращения [их] обратно, и за час до того, как жених придет в дом тестя, в дом невесты приходил раввин и несколько уважаемых людей, на лицезрение которым предоставлялся список приданого от отца невесты, написанный на двух отдельных листах бумаги, якобы подобно тому, как пророк Моисей написал десять заповедей на двух глиняных скрижалях» [16, с. 247].

Рис. 1. Караимский брачный договор (шетар) из фондов Государственного архива Республики Крым (ГАРК. Ф. 241. Оп. 1. Д. 1476. Л. 355)

Важная роль в свадебных обрядах отводилось не только старейшинам и шошбиним, подписывавшим шетар и, по сути, выступавшими третьей стороной брачного договора, придавая ему необходимую законность, но и близким родственникам жениха, а также чиракчи (чыракчы, чракчи) – лицу, игравшему роль своеобразного распорядителя на свадьбе. Он занимался организацией и руководством всеми свадебными обрядами. Эта роль поручалась родителями жениха и невесты опытному в таких вопросах члену местной общины (как правило, выходцу из бедного сословия), который к тому же мог умело решить могущие возникнуть при исполнении свадебных обрядов недоразумения [2, с. 64]. Именно чиракчи с большим пирогом из сырой баранины (куваты) и калачом направлялся к жениху и его друзьям, и приглашал всех на венчание. «После того, как видели приданое и поздравляли [со свадьбой], женатые [и замужние] родственники садились за праздничный стол, а неженатые отправлялись в дом жениха, где с другими его родственниками пели и танцевали до тех пор, пока в 3 или 4 часа ночи чракчи не отправлялся [к ним] и не приглашал жениха в дом невесты для совершения свадебного обряда. Вместе с женихом [в дом невесты] отправлялись также все [его] приглашенные, неся с собой тот пирог (кубетэ) со сладостями, который испекли родители жениха, чтобы по кусочку раздать гостям невесты» [16, с. 246–248].

Содержательное описание добрачных прелиминарий и свадебной обрядности, существовавших у караимов, оставил Ф. М. Домбровский, служивший в 1860-х годах в должности секретаря Таврического губернского статистического комитета (а ранее – переводчиком в канцелярии Таврического губернатора). В частности, он заметил, что в связи с отсутствием в 1857 г. в административном центре Таврической области, г. Симферополе, вместительного здания караимской кенасы (оно было возведено в губернской столице лишь в конце XIX в.), свадебная церемония проходила непосредственно в доме жениха, караимского купца 3-й гильдии. Ф. М. Домбровский, посетивший эту свадьбу, сообщил, что «обряд венчания будет происходить в 4 часа пополудни <…> На дворе уже играл оркестр национальной татарской музыки, составленный из пяти или шести зурн, даре и даула (огромного турецкого барабана), встречая каждого «почетного» посетителя особенно-пронзительными звуками зурн и самыми усердными ударами в даул; в комнатах, наполненных множеством посетителей, играл другой оркестр, только уже составленный из скрипок и одного или двух даре (бубен) <…> молодому и даже очень молодому раввину предстояло венчать две свадьбы в одной и том же комнате. Общество посетителей было очень многочисленно, но все состояло из одних мужчин и ни одной женщины. Последние находились в соседних комнатах, не показываясь в кругу мужчин. Две комнаты, так сказать, битком были набиты мужчинами: молодые и не женатые стояли, ходили, суетились, а старики и почетнейшие сидели на стульях и диванах, поставленных вдоль стен <…> Невесты в комнате еще не было, и она должна была быть введенною туда так, чтоб никто не видел ее лица. В ожидании обряда, музыка продолжала играть преусердно и подавались различные угощения, состоявшие из вин, разных вареньев и пр.» [10, с. 357].

Завершалась брачная церемония тем, что жениха одевали в свадебный костюм, при этом одновременно собирались подарки для последующей раздачи малоимущим членам караимской общины, после чего жениха отводили к невесте для совершения обряда бракосочетания. «Наконец начался самый обряд, именно «одеванье жениха». Это самая тяжелая для него обязанность. Молодые люди подхватывают свою жертву и начинают ее раздевать совершен­но, тогда как другие приносят новые одежды, в которых молодой должен будет венчаться. Музыка начинает играть свадебные песни, а хор припевает различные причитания, по большей части импровизации. <…> По окончании одевания жених подходит ко всем старикам и почетнейшими посетителям и целует каждому руку, не исклю­чая и старух, находящихся в другой комнате, отдельно от мужчин. После этого на большом подносе приносят подарки, делаемые женихом невесте. Подарки заключаются в более или менее ценных вещах, золотых монетах, золотых и серебряных запястьях для кушаков, серьгах, кольцах и т.п. принадлежностях женского туалета в восточном вкусе, и начинается публичная оценка подарков, производимая опыт­ными и почетнейшими стариками. Последне-объявленная стоимость каждой вещи вписывается тут же в свадебный акт рукою раввина (газзана), и акт потом подписывается раввином и производившими оценку свидетелями. Внесенные в свадебный акт (род рядной записи) вещи делаются уже неотъемлемою собственностью буду­щей супруги. Во время производства оценки подарков невеста, незаметно для присутствующих, вводится в брачную комнату. По окончании оценки и по подписании свадебного акта, жених становится у занавеси, отделяющей брачную комнату от той, в которой находится раввин и прочие посетители, а за занавесью невеста, и раввин, прочитав, сидя, несколько молитв, передает книгу старикам, из которых каждый громко прочитывает несколько стихов. Обряд оканчивается тем, что раввин, подойдя к же­ниху, прочитывает перед ним довольно длин­ную молитву, подавая сперва жениху, а потом стоящей за занавесью невесте, вино; в промежутке чтения тот же раввин кладет на голову жениха пепел, напоминая ему этим видимым знаком, что он прах есть и в прах превра­тится; наконец один из мальчиков, заменяющих наших дружек или шаферов, произносит поздравительные стихи и этим оканчивается религиозный обряд и возобновляется прежнее ве­селье и пляски. Жених остается между мужчина­ми, а невеста с несколькими женщинами остается в брачной комнате» [10, с. 357].

В вышеприведенных описаниях свадебных обрядов у караимов заметно сильное влияние крымскотатарской бытовой культуры. Для этого достаточно сравнить их с описаниями свадьбы у крымских татар; помимо этого, схожие традиции существовали также и у крымчаков [23, с. 65–73, 291–299, 409–411]. «Караимы, живя долгое время между мусульманами в Крыму, переняли многие их обычаи домашнего быта и религиозных обрядов, не касающихся основания их собственной религии», – констатировал член-сотрудник Императорского Русского Географического общества, член Таврического губернского статистического комитета караимский газзан С. А. Бейм [1, с. 179]. В середине XIX в. он собрал воедино и систематизировал сведения о традиционных свадебных ритуалах крымских караимов. Необходимо сказать, что наряду с этим строго соблюдалась и нормативная процедура свадьбы, сформулированная в караимских галахических сочинениях, например, таких, как: «Сефэр Ган-Эден» («Райская книга»; 1353 г.) караимского философа, юриста и литургического поэта средневековья Аарона II Никомидийского (а именно, раздел «Седер Нашим» – «О браке и разводе», Гл. 4); труд караимского автора XV в. Эльягу Башиячи «Сефер га-мичвот га-никра Аддерет Эльягу» («Книга заповедей, называемая Аддерет Эльягу», или «Плащ Илии» – «объяснение Моисеевых законов и ритуалов»; Константинополь, 1531 г.); и, наконец, произведение Авраама бен Йосефа-Шеломо Луцкого «Иггерет зуг ве-нифрад» («Послание о чете и одиночке», или «Брак и развод»), принятая у караимов в качестве важнейшего источника права для решения вопросов о браке и разводе.

Что касается свадебной обрядности, существовавшей у евреев-раввинистов Крыма, то сведениях о ней сохранились в травелогах и дневниках путешественников. Например, совершивший в начале XIX в. поездку по Крыму русский писатель, председатель Таврической судебной палаты Павел Иванович Сумароков стал очевидцем еврейской свадьбы, состоявшейся в Симферополе. Вот как он описывал это событие: «На другой день, пред вечером мусикийский глас возвестил прибытие сочетавающихся. Отцы и матери посаженные шествовали впереди с зажженными свечами, жених облечен был в черную длинную епанчу, для воспоминания о смертном часе, невеста показалась с покрытою головою; их поставили на дворе, пред школою, рядом под балдахином и обряд возымел действе. По совершении Раввином коротких молитв, подавали им единожды отведать пития, жених же, надев кольцо на палец невесты, сказал: теперь она моя, и раздавил стакан в ознаменование, или окончания невинности, или что благополучие супружников, разрушением любви, бывает столь же бренно, как то стекло. Наконец Раввин прочел бумагу, содержащую в себе положение обязанностей супругов, равно означение суммы на случай развода, и вручив ту бумагу новобрачной. Отправя таким образом сей обряд, пошли прежним порядком, с горящими свечами и музыкой, в дом новобрачного, где, подав ему 10 заповедей и хлеб, усадили их за стол, дали съесть по половине яйца, посыпанного золою, и поставили сладкое. Вечер прошел в танцовании, скачке, шуме; последовал ужин для молодых, отцев, матерей посаженых, родни, чету препроводили к брачному ложу, а гости остались допивать початые бутылки» [21, с. 65–66]. Из вышеприведенного фрагмента и иллюстрации к нему, сделанной художником А. де Палдо (состоявшего в должности форстмейстера, т.е. лесничего Крымского полуострова, и привлеченного П. И. Сумароковым в качестве сопровождавшего рисовальщика в его путешествии по югу России), очевидно, что высокопоставленный чиновник стал свидетелем свадьбы, состоявшейся в местной общине евреев-ашкеназов, переселившихся в Крым в конце XVIII – начале XIX в. (рис. 2).

Документальные материалы, относящиеся к эволюции института брака и семьи в еврейских и караимских общинах Российской империи в XIX – начале XX в., выявленные в фондах Государственного архива Республики Крым (ГАРК), в основном относятся к актам гражданского состояния (АГС). Речь идет, прежде всего, о караимских шетарах, метрических записях, свидетельствах о рождении, бракосочетании, разводах и о смерти, которые по соответствующим запросам выдавали (или же, напротив, отказывали в выдаче) учреждения иноверческого конфессионального самоуправления Российской империи. В частности, этим занималось ТОКДП в Евпатории и Трокское караимское духовное правление в г. Троки Виленской губернии [17, с. 663–684; 19, с. 625–627].

В соответствии с принятым в 1837 г. «Положением об учреждении Таврического Караимского духовного правления», в рамках административного регулирования религиозной жизни караимов была сформирована система учета актов гражданского состояния. Центральную роль в ней играл гахам – духовное лицо, отвечавшее за организацию учета демографическо-статистических показателей в общинах. В его обязанности входило ежегодное снабжение приходских газзанов шнуровыми тетрадями (метрическими книгами), заверенными его подписью, что обеспечивало юридическую силу записям. Гахам также осуществлял контроль за фиксацией ключевых демографических событий: рождения, бракосочетания, разводов и смерти; занимался сбором заполненных книг в конце каждого отчетного периода; осуществлял проверку достоверности представленных газзанами сведений, обобщал данные и отвечал за составление итогового отчета. Этот документ вместе с сопутствующими ведомостями направлялся в Департамент духовных дел иностранных исповеданий (ДДДИИ) МВД, что позволяло ведомству получать систематизированную информацию о демографической ситуации в караимских приходах. Данная практика отражала стремление имперской администрации к централизации учета населения, включая представителей инородческого населения и религиозных меньшинств.

Рис. 2. Еврейская свадьба (худ. А. де Палдо. Из книги: Сумароков П. А. Досуги крымского судьи или второе путешествие в Тавриду. Ч. 1. 1803 г.)

13 апреля 1835 г. в России вступило в силу новое «Положение о евреях», в соответствии с которым определялись новые правила жительства и передвижения евреев в империи. Один из пунктов «Положения» 1835 г. гласил, что браки между евреями тоже не дозволяются прежде достижения женихом 18, а невестой – 16 лет. В тексте закона говорилось, что «те же, кои впредь вступят в брак прежде сего возраста, а равно родители или старшие родственники, к тому их побудившие или допустившие, и самые лица, брак таковой совершившие, подвергаются тюремному заключению от двух до шести месяцев, по усмотрению Суда» [14, с. 311].

Во второй половине XIX в. в Российской империи продолжала совершенствоваться система учета населения. 20 апреля 1853 г. было принято высочайше утвержденное мнение Государственного Совета «О еврейских метрических книгах», в соответствии с которым их ведение возлагалось на раввинов [15, с. 182–184]. Важным шагом в этом направлении стало издание циркуляра ДДДИИ МВД от 20 марта 1871 г., которым нормативно закреплялась обязанность раввинов по заполнению метрических книг. Это, прежде всего, фиксировало практику регистрации актов гражданского состояния в еврейских общинах, определило раввинов как ответственных лиц за достоверность и своевременность внесения записей и обеспечило унификацию учета демографических событий на общеимперском уровне. Помимо всего прочего, данный шаг позволил установить правовую основу для взаимодействия религиозных общин с государственными органами в сфере регистрации населения.

Рис. 3. Актовые записи о рождении в метрической книге Феодосийской еврейской синагоги (1869 г.) (ГАРК. Ф. 142. Оп. 1. Д. 57. Л. 13 об., 14)

Отдельно оговаривались принципы ведения метрических книг, в которые, согласно циркуляра, каждый раввин в установленной форме должен был заносить следующие сведения: 1) порядковый номер (при этом раздельная нумерация велась для записей рождений младенцев мужского и женского пола); 2) имя ребенка; 3) имя и социальное положение совершившего обряд обрезания; 4) дату рождения и дату обрезания у младенцев мужского пола (для девочек – дату наречения) в соответствии с христианскими и еврейскими календарями; 5) фамилию, имя, отчество и социальный статус отца, имя матери [14, с. 319]. Так, например, выглядела актовая запись о рождении детей в метрической книге Феодосийской еврейской синагоги за 1869 г. (рис. 3).

Запись о бракосочетании у евреев предполагала заполнение следующих граф: 1) порядковый номер; 2) возраст жениха и невесты; 3) кто именно совершал обряд; 4) дата венчания по христианскому и еврейскому календарям; 5) размер ктуббы (в договоре перечислялись обязанности мужа по отношению к жене, в том числе и выплата определенной денежной суммы в случае развода); 6) данные о свидетелях; 7) сведения о бракосочетавшихся, которые включали фамилии и имена жениха и невесты, информацию об их социальном положении. Например, в актовой записи о венчании из метрической книги Симферопольской еврейской синагоги за 1880 г. приводились детальные сведения о лицах, сочетавшихся браком, и участниках церемонии бракосочетания (рис. 4).

Рис. 4. Актовые записи о бракосочетании из метрической книги Симферопольской еврейской синагоги за 1880 г. (ГАРК. Ф. 142. Оп. 1. Д. 104. Л. 281 об., 282)

Характеризуя метрические книги еврейских синагог, следует учитывать, что в отличие от христианских конфессий, где развод не приветствовался, а чаще всего запрещался, и бракоразводными процессами занималась исключительно консистория, у евреев-рабанитов развод находился в ведении раввинов, и сведения о подобных событиях тоже должны были заноситься в метрические книги. Запись о разводе включала в себя следующие пункты: 1) возраст разводящихся; 2) лица, которые принимали решение о разводе; 3) свидетели совершения обряда; 4) дата развода по христианскому и еврейскому календарям; 5) причина развода; 6) сведения о разводящихся. В актовую запись о разводе из метрической книги Симферопольской еврейской синагоги за 1880 г. внесена информация о членах общины, принявших решение о разрыве брачных уз (рис. 5).

Рис. 5. Актовые записи о разводах из метрической книги Симферопольской еврейской синагоги за 1880 г. (ГАРК. Ф. 142. Оп. 1. Д. 104. Л. 458 об., 459)

Четвертая часть метрической книги, озаглавленная «Об умерших», предполагала внесение данных: 1) о возрасте умершего лица; 2) о месте смерти и погребения; 3) о дате смерти в соответствии с христианским и еврейским календарями. Присваивался порядковый номер записи, единый для мужчин и женщин; указывались причина смерти; фамилия, имя и отчество умершего и его социальный статус (ниже приведены актовые записи о смерти из метрической книги Керченской еврейской синагоги за 1880 г.) (рис. 6).

Рис. 6. Актовые записи о смерти из метрической книги Керченской еврейской синагоги за 1880 г. (ГАРК. Ф. 142. Оп. 1. Д. 97. Л. 64 об., 65)

Отметим, что существовавшее ранее требование об обязательности представления записей о бракосочетании при внесении в метрические книги актов о рождении Сенат вскоре аннулировал. При отсутствии таких метрик раввины должны были довольствоваться другими доказательствами законности брака, а именно: посемейными списками, паспортами, метриками о рождении от такого брака других детей и пр. [13, с. 624].

В конце 80-х годов XIX в. известный крымский медик, доктор медицины, санитарный врач Симферополя и действительный член Таврической ученой архивной комиссии (ТУАК) Абрам Яковлевич Гидалевич предпринял обстоятельное исследование, посвященное медико-топографическому описанию Симферополя. Данный труд также является ценным источником по изучению истории брачно-семейных отношений и демографической ситуации, сложившейся в караимских и еврейских общинах административного центра Таврической губернии в конце XIX в. На основе анализа разнообразных статистических сведений и выводов из врачебных наблюдений А. Я. Гидалевич сделал ряд важных заключений. Например, им были проанализированы билингвальные (на русском и еврейском языках) метрические книги еврейского населения Симферополя, хранившиеся у местного раввина. Помимо этого, он изучил метрические книги караимов, составленные на караимском языке – частично имевшиеся у Симферопольского газзана (за период 1884–1887 гг.), и большую их часть, собранную в Евпатории, в архиве ТОКДП. А. Я. Гидалевич воспользовался переводами караимских метрических книг на русский язык, которые выполнил для него симферопольский караимский газзан И. М. Султанский; остальные документы снабдил переводом Таврический и Одесский караимский гахам С. М. Панпулов [9, с. 121].

В частности, было установлено, что за 10-летний период в Симферополе всего было заключено 3304 брака (что составило 1 брак на 104,4 жителя, или же на 100 жителей пришлось 0,958 браков), а в масштабах всей Таврической губернии – 0,96 браков на 100 чел. При этом у евреев-раввинистов и караимов (которых А.Я. Гидалевич объединил в одну группу как представителей иудейских общин) среднегодовое число браков составило 55,7; соответственно, при 14,5 браках на 100 чел. (или 1 брак на 69 жителей). Для сравнения – наибольшая частота браков в Симферополе была зафиксирована у мусульман (71,9 в год), а наименьшая – у русского православного населения (в эту категорию были включены и греки – 7,6 браков на 100 чел.). Помимо этого, данные статистики продемонстрировали, что у лиц христианских вероисповеданий число повторных браков составляло 15–20%, у евреев – 30–33%, у мусульман – 47% от всего числа заключенных браков. При этом браков между холостяками и девицами у евреев-раввинистов было заключено 70,2%, у караимов – 67,0%; браков между холостыми и вдовами у евреев – 6,3%, у караимов подобных браков не было; браков между вдовцами и девицами у евреев – 11,3%, у караимов – 26%; браков между вдовцами и вдовами у евреев – 12,2%, у караимов – 7,0%. Для сравнения: между холостыми мужчинами и девицами у русского православного населения было совершено 82,7% браков (и среди христианских конфессий в целом – 80–85%), а у крымских татар – всего 53,5% браков.

Такую существенную разницу в показателях А.Я. Гидалевич объяснял тем, что у евреев, караимов и крымских татар религиозными правилами допускались разводы, «которые очень легко производятся; для этого достаточно только согласия обеих сторон, или даже одной только – мужчин у татар». Вместе с тем он отметил, что среди евреев, проживавших, например, в Могилеве, повторных браков было заключено больше, чем среди представителей еврейской общины Симферополя [9, с. 124–125, 136–137]. Необходимо также подчеркнуть, что бракоразводные процессы у представителей еврейской и караимской общин были довольно сложным мероприятием, и осуществлюсь только в ходе «строгого расследования, произведенного духовенством», причем право на расторжение брака имел не только муж, но и жена. При этом сведения о разводах в статистику по губернии практически не попадали, оставаясь востребованными только для внутреннего пользования духовных правлений [2, с. 61; 17, с. 668].

Санитарный врач Симферополя заключал, что в сравнении с русскими, у евреев и караимов мужчины вступали в брачные отношения в так называемом «преждевременном» и раннем возрастах на 7% больше, в «своевременном возрасте» – на 3%, и уже в более зрелом возрасте – на 4% меньше, чем это происходило у русских. Еврейки и караимки выходили замуж в преждевременном и раннем возрастах также на 7% больше, но в своевременном – на 4% меньше (а в «поздних» возрастах – на 3%), чем это происходило у русских женщин [9, с. 134]. Случаи раннего замужества караимских девушек отмечались в имперской документации и ранее, например, в ходе проведения IV и V ревизий, или народных переписей населения в конце XVIII в., что объясняется нормами брачного законодательства в иудаизме. Так, например, в караимской общине Чуфут-Кале многим девушкам, которых выдавали замуж в период с 1790 по 1796 г., исполнилось на момент замужества по 13–15 лет [8, л. 86 об., 87 об., 90, 98 об., 99 об., 100, 105].

Во второй половине 1880-х гг. в караимской общине отмечалось небольшое, по сравнению с серединой XIX в., количество многодетных семей – в каждой из них, в основном, насчитывалось от одного до трех детей. Среди караимов Симферополя в 1880-х гг. вступившие в брак распределялись таким образом: до 16 лет – 2; в 17–18 лет – 11; от 19 до 20 лет – 8 (причем абсолютное большинство вступивших в брак составляли лица женского пола); от 20 до 25 лет – 36; от 26 до 35 лет – 33; от 36 до 50 лет – 12; старше 50 лет – 7 (мужчин – 54; женщин – 34). Наибольшее число новорожденных в караимских семьях появлялось на свет зимой (295), а наименьшее – осенью (173). Соотношение числа новорожденных: на 100 девочек приходилось 90 мальчиков. Детская смертность составляла: 31 ребенок в возрасте до 1 года (на 170 родившихся) и 76 детей в возрасте до 5 лет. В целом число новорожденных караимов было, как и число заключенных в караимской среде браков, довольно низким – соответственно, на каждую тысячу человек приходилось 5 браков и 15 новорожденных [9, с. 12–14, 148, 158].

Что касается еврейского населения, то вплоть до последней четверти XIX в. число детей в семье как правило зависело от физиологии и возможностей супругов. В 1860-х гг. еврейская женщина к концу детородного периода в среднем имела до 7–8 деторождений (иногда 10–15). В конце XIX в. уровень рождаемости у евреев стал резко снижаться, и в начале XX в. он был уже одним из самых низких в Российской империи. Наибольшее число новорожденных в еврейских семьях Симферополя появлялось на свет зимой (280), а наименьшее – весной (235). При этом наибольший процент многоплодных родов наблюдался у караимов и русских, а наименьший – у евреев-раввинистов и крымских татар [9, с. 150, 157, 158].

В соответствии с данными, собранными во время проведения Первой всеобщей переписи населения Российской империи 1897 г., в Таврической губернии (с учетом сведений по Севастопольскому и Керчь-Еникальскому градоначальствам) численность караимов по вероисповеданию составила 6166 человек (2835 мужчин и 3331 женщина). Всего же в России на тот период проживало 12 894 караимов (6372 мужчины, 6522 женщины) [22, с. X, 92, 93, 102]. Различной была их численность в городах. Например, в евпаторийской караимской общине, как наиболее многочисленной среди остальных караимских общин в регионе, насчитывалось 1505 караимов (670 муж. и 835 жен. в Евпатории, а также 1 муж. и 1 жен. – в Евпаторийском уезде). При этом здесь проживали караимы следующих возрастных категорий: 41 ребенок в возрасте до 1 года (17 мал., 24 дев.), от 1 до 9 лет – 290 (158 мал., 132 дев.), от 10 до 19 лет – 387 (156 муж., 231 жен.), от 20 до 29 лет – 244 (100 муж., 144 жен.), от 30 до 39 лет – 172 (90 муж., 82 жен.), от 40 до 49 лет – 129 (51 муж., 78 жен.), от 50 до 59 лет – 124 (43 муж., 81 жен.), от 60 до 69 лет – 74 (36 муж., 38 жен.), от 70 до 79 лет – 31 (16 муж., 15 жен.), от 80 до 89 лет – 13 (3 муж., 10 жен.). Долгожителей возрастом свыше 90 лет в караимской общине Евпатории в 1897 г. не было [22, с. 304–305].

Таким образом, на основании выявленных материалов можно сделать ряд выводов. Были проанализированы, систематизированы и обработаны данные о прошлом еврейской, караимской и крымчакской общин Крыма конца XVIII–XIX вв. В процессе рассмотрения письменных источников, в которых сохранилось описание свадебных обрядов и обычаев, существовавших у еврейского, караимского и крымчакского населения Крымского полуострова, были определены некоторые сходства и различия. Так, например, в соответствии с патриархальными принципами, действовавшими в иудейских общинах, решение о заключении брака принимали старейшины, и, прежде всего, отцы семейств, нередко при участии уважаемых членов общины. Мнение жениха и невесты учитывалось мало или вовсе не являлось определяющим. Ранние договоренности о брачных союзах также были одной из характерных черт добрачных прелиминарий у евреев, караимов и крымчаков: обычай договариваться о браке еще в детстве (или в раннем подростковом возрасте) был распространен в большинстве этих этноконфессиональных групп. Такие соглашения воспринимались как способ укрепить экономические и социальные связи между семьями.

Свадебный сговор определялся как юридический и общественный акт. Фактический «договор о браке» заключался между семьями: заранее оговаривалось приданое, условия содержания жены, иногда – взаимные обязательства для супругов. Это сближало традиции с договорными моделями брака в традиционных обществах.

Свадебный цикл в еврейской ашкеназской общине строго следовал галахическим правилам. Ключевыми моментами были кидушин (обручение) и нисуин (собственно брак), а также подписание ктубы – брачного контракта, в котором закреплялись гарантии для супруги. Свадьбу обычно устраивали в субботу, а ритуалы подразумевали использование хупы (балдахина), и включали разбивание стакана, посыпание пеплом и другие символические действия. Большое значение для придания свадьбе законного характера имела роль раввина и общинных посредников.

Брак между караимами тоже оформлялся как семейный договор, а религиозные вопросы решали гахам, общинные газзаны и старейшины. Обряды были менее ритуализированы, чем у евреев‑раввинистов, и в большей степени опирались на бытовые и общинные нормы. При этом караимские семьи придавали особое значение чистоте рода и репутации, поэтому предварительные переговоры могли быть довольно обстоятельными. Важнейшим документом, скреплявшим законный брак у караимов, считался брачный договор шетар, в котором прописывались как права и обязанности супругов, так и детально перечислялись предметы из приданого, приносимого в дом жениха невестой. Одновременно со строгим соблюдением норм галахического права многие элементы свадебных традиций были заимствованы караимами из крымскотатарской (мусульманской) свадебной обрядности. При этом браки между караимами и крымскими татарами строго запрещались в соответствии с догматами караимизма и распоряжениями органов караимского конфессионального самоуправления (хотя в конце XIX – начале XX в. такие брачные союзы уже не считались редкостью).

У крымчаков в свадебной обрядности сочетались элементы иудейской ритуальности и местных крымских обычаев. Свадебные обряды могли включать как религиозные элементы (чтение молитв, благословение), так и народные: особые песни, угощения, ритуалы перехода невесты в дом мужа. В связи со сравнительно небольшой численностью общины (значительная часть крымчакского населения проживала в Карасубазаре) и тесных связей внутри неё договоренности о браке могли быть еще более «закрытыми» и опирались на устные обязательства, а не на формальные документы.

С целью получения сведений об этническом, конфессиональном, языковом и половозрастном составе караимской и еврейской раввинистической общин, а также для выявления уровня рождаемости, брачности и смертности караимского и еврейского населения, их причин и последствий рассмотрены документы, относящиеся к актам гражданского состояния, среди которых следует выделить метрические книги, свидетельства, брачные договоры, справки и сводные ведомости. Также исследованы особенности социальной стратификации общин, их численность, социальные группы и сообщества.

Необходимо констатировать, что изученные материалы обладают высоким информационным потенциалом, применимым в контексте изучения прошлого иудейских общин Крыма. В частности, в документах, выявленных в архивных фондах ГАРК и РГИА, приведены посемейные списки членов караимских, крымчакских и еврейских общин с указанием гендерных и возрастных данных; сведения о рождении, бракосочетании, разводах и о смерти; погодные и ежемесячные сводные ведомости о движении населения. Исследовательский интерес также представляют формулярные списки отдельных священнослужителей и чиновников, ранее не вводившиеся в научный оборот. В архивных документах содержится информация, отражающая самый разнообразный спектр вопросов экономической, общественной, духовной и культурной жизни представителей еврейской, караимский и крымчакской общин Крыма конца XVIII – начала XX в.

REFERENCES

1. [Бейм С. А.] Крымско-караимские свадебные обычаи и обряды за сто лет тому назад // Таврические губернские ведомости (ч. неоф.). – 1862. – № 20 – 19 мая. – С. 179–181; 189–192.

[Bejm S.A.] Krymsko-karaimskie svadebnye obychai i obryady za sto let tomu nazad // Tavricheskie gubernskie vedomosti (ch. neof.). – 1862. – № 20 – 19 maya. – S. 179–181; 189–192.

1. Бейм С. Память о Чуфут-Кале. – Одесса: тип. Х. Алексомати, 1862. – 82 с.

Bejm S. Pamyat’ o Chufut-Kale. – Odessa: tip. H. Aleksomati, 1862. – 82 s.

1. Государственный архив Республики Крым (ГАРК). Ф. 241. Оп. 1. Д. 19.

Gosudarstvennyj arhiv Respubliki Krym (GARK), f. 241, op. 1, d. 19.

1. ГАРК. ф. 241. Оп. 1. Д. 37.

GARK, f. 241, op. 1, d. 37.

1. ГАРК. Ф. 142. Оп. 1. Д. 57.

GARK. f. 142, op. 1, d. 57.

1. ГАРК. Ф. 142. Оп. 1. Д. 97.

GARK. f. 142, op. 1, d. 97.

1. ГАРК. Ф. 142. Оп. 1. Д. 104.

GARK. f. 142, op. 1, d. 104.

1. ГАРК. Ф. 799. Оп. 1. Д. 423.

GARK. f. 799, op. 1, d. 423.

1. Гидалевич А. Я. Медико-топографическое описание города Симферополя. – Симферополь: тип. газ. «Крым», 1891. – VIII, 236 с.

Gidalevich A. Ya. Mediko-topograficheskoe opisanie goroda Simferopolya. – Simferopol’: tip. gaz. «Krym», 1891. – VIII, 236 s.

1. Д-ский Фр. [Домбровский Ф. М.] Симферополь, 2 марта (внутренняя корреспонденция) // Санкт-Петербургские ведомости. – 1857. – № 71. – 30 марта. – С. 356–357.

D-skij Fr. [Dombrovskij F. M.] Simferopol’, 2 marta (vnutrennyaya korrespondenciya) // Sankt-Peterburgskie vedomosti. – 1857. – № 71. – 30 marta. – S. 356–357.

1. [Лашков Ф. Ф.] Камеральное описание Крыма 1784 года (продолжение) // Известия ТУАК. – 1888. – № 7. – С. 25–45.

[Lashkov F.F.] Kameral’noe opisanie Kryma 1784 goda (prodolzhenie) // Izvestiya TUAK. – 1888. – № 7. – S. 25–45.

1. Лашков Ф. Ф. К вопросу о количестве населения Таврической губернии в начале XIX в. // Известия ТУАК. – 1916. – № 53. – С. 158–176.

Lashkov F. F. K voprosu o kolichestve naseleniya Tavricheskoj gubernii v nachale XIX v. // Izvestiya TUAK. – 1916. – № 53. – S. 158–176.

1. Леванда В. О. Полный хронологический сборник законов и положений, касающихся евреев, от Уложения царя Алексея Михайловича до настоящего времени, от 1649–1873 г.: Извлечение из полных собраний законов Российской империи / Сост., изд.: В. О. Леванда. – СПб.: Тип. К.В. Трубникова, Литейная, 42, 1874. – IV, 1158, XVIII с.

Levanda V. O. Polnyj hronologicheskij sbornik zakonov i polozhenij, kasayushchihsya evreev, ot Ulozheniya carya Alekseya Mihajlovicha do nastoyashchego vremeni, ot 1649–1873 g.: Izvlechenie iz polnyh sobranij zakonov Rossijskoj imperii / Sost., izd.: V. O. Levanda. – SPb.: Tip. K.V. Trubnikova, Litejnaya, 42, 1874. – IV, 1158, XVIII s.

1. Полное собрание законов Российской империи. Собрание 2 (ПСЗРИ–2). – СПб.: Тип. Второго Отд-ия Собственной Е. И. В. Канцелярии, 1830. – Т. 10: 1836.

Polnoe sobranie zakonov Rossijskoj imperii. Sobranie 2 (PSZRI–2). – SPb.: Tip. Vtorogo Otd-iya Sobstvennoj E. I. V. Kancelyarii, 1836. – T. 10: 1835.

1. ПСЗРИ–2. – СПб., 1854. – Т. 29, Отд. 1: 1854.

PSZRI–2. – SPb., 1854. – T. 29, Otd. 1: 1854.

1. Петросян В. М. Этнографическое описание армян, татар, ногайцев и караимов в книге О. Тэр-Абраамяна «История Крыма» // Крымский архив. – 2009. – № 9. – С. 228–251.

Petrosyan V. M. Ehtnograficheskoe opisanie armyan, tatar, nogajcev i karaimov v knige O. Tehr-Abraamyana «Istoriya Kryma» // Krymskij arhiv. – 2009. – № 9. – S. 228–251.

1. Прохоров Д. А. Эволюция документирования брачно-семейных отношений в караимских общинах Крыма в XIX – начале XX века (по материалам ГАРК) // Материалы по археологии, истории и этнографии Таврии. –2022. – Вып. 27. – С. 663–684.

Prohorov D. A. Ehvolyuciya dokumentirovaniya brachno-semejnyh otnoshenij v karaimskih obshchinah Kryma v XIX – nachale XX veka (po materialam GARK) // Materialy po arheologii, istorii i ehtnografii Tavrii. –2022. – Vyp. 27. – S. 663–684.

1. Прохоров Д. А., Латышева Е. В. Иудейские общины Крыма и внутренняя колонизация в Российской империи (конец XVIII – первая половина XIX века) // Журнал фронтирных исследований.  – 2023. – Т. 8, № 1(29). – С. 129–145.

Prohorov D. A., Latysheva E. V. Iudejskie obshchiny Kryma i vnutrennyaya kolonizaciya v Rossijskoj imperii (konec XVIII – pervaya polovina XIX veka) // Zhurnal frontirnyh issledovanij. – 2023. – T. 8., № 1(29). – S. 129–145.

1. Прохоров Д. А., Латышева Е. В. Фонды метрических книг как источник по изучению истории этноконфессиональных общин Крыма (по материалам ГАРК) // Материалы по археологии, истории и этнографии Таврии. – 2023. – Вып. 28. – С. 641–653.

Prohorov D. A., Latysheva E. V. Fondy metricheskih knig kak istochnik po izucheniyu istorii ehtnokonfessional’nyh obshchin Kryma (po materialam GARK) // Materialy po arheologii, istorii i ehtnografii Tavrii. – 2023. – Vyp. 28. – S. 641–653.

1. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 821, оп. 8, д. 487.

Rossijskij gosudarstvennyj istoricheskij arkhiv (RGIA), f. 821, op. 8, d. 487.

1. Сумароков П. И. Досуги крымского судьи или второе путешествие в Тавриду. – СПб.: Императорская тип., 1805. – 244 с.

Sumarokov P. I. Dosugi krymskogo sud’i ili vtoroe puteshestvie v Tavridu. – SPb.: Imperatorskaya tipografiya, 1805. – 244 s.

1. Таврическая губерния. Первая всеобщая перепись населения Российской империи, 1897; Изд-ие Центрального статистического комитета МВД; под ред. Н. А. Тройницкого. – СПб., 1904. – [6], XXVI, 310 с.

Tavricheskaya guberniya. Pervaya vseobshchaya perepis’ naseleniya Rossijskoj imperii, 1897; Izd-ie Central’nogo statisticheskogo komiteta MVD; pod red. N. A. Trojnickogo. – SPb., 1904. – [6], XXVI, 310 s.

1. Тюркские народы Крыма: Караимы. Крымские татары. Крымчаки / В. А. Тишков, С. В. Чешко, Л. В. Чижова, Ш. Ф. Мухамедьяров и др.; под ред. С. Я. Козлова, Л. В. Чижовой. – М.: Наука, 2003. – 459  с.

Tyurkskie narody Kryma: Karaimy. Krymskie tatary. Krymchaki / V. A. Tishkov, S. V. Cheshko, L. V. Chizhova, Sh.F. Muhamed’yarov i dr.; pod red. S. Ya. Kozlova, L. V. Chizhovoj. – M.: Nauka, 2003. – 459 s.

1. Eliashevich V. Karaite Marriage Contracts (Shetarot) from the Crimean Museums and Archives: Preliminary Results of Study // Moreshet Israel.– 2018.– Vol. 16.– November.– С. 93–108.

THE DIARY OF A CADET FROM THE PACIFIC FLEET SUBMARINE TRAINING DETACHMENT, 1941-1942: A HISTORICAL-ANTHROPOLOGICAL ASPECT

JOURNAL: «SCIENTIFIC NOTES OF V.I. VERNADSKY CRIMEAN FEDERAL UNIVERSITY. HISTORICAL SCIENCE» Volume 12 (78), № 3, 2026

Publicationtext (PDF):Download

UDK: 94(477.75) «1941 /1945»

AUTHOR AND PUBLICATION INFORMATION AUTHORS:

Postnikova Y. G., Magnitogorsk State Technical University named after G. I. Nosov, Magnitogorsk, Russian Federation

Ivanov A. G., Magnitogorsk State Technical University named after G. I. Nosov, Magnitogorsk, Russian Federation

TYPE: Article

DOI: https://doi.org/0.5281/ZENODO.22791879

PAGES: from 100 to 118

STATUS: Published

LANGUAGE: Russian

KEYWORDS: The Great Patriotic War, Pacific Fleet, submariners, front-line diary, Submarine Training Unit of the Pacific Fleet, Sennikov G. I., Vladivostok.

ABSTRACT (ENGLISH): The aim of the article is to undertake a historical-anthropological study of the diary, dated 1941–1942 of the cadet of the Pacific Fleet Submarine Training Unit G. I. Sennikov. The author focuses on the issues of personal, cultural, gender, and professional self-identification of the young submariner in the context of the onset of the Great Patriotic War. The scientific novelty of the study lies in the introduction of a new, previously unpublished source: the diary of the navigator electrician G. I. Sennikov, dated 1941–1942, which is kept during his training at the submarine school. The study is conducted within the frameworks of the military-historical anthropology and the anthropology of professions, employing a historical-biographical method. As a result, it is revealed that one of the most significant functions of keeping a diary is to fulfill the task a soldier facing in the extreme conditions of war: not to lose the identity and prevent its fragmenting. By narrating his own story and expressing himself, the young individual constructs his identity. In the cadet’s diary the military journal intertwines with the genre of an individualization process diary, the main purpose of which is self-identification, the search for identity and individuality («who am I»), including through self-identification with literary characters, gender self-identification («I am a man»), and identification with one’s profession («I am a submariner»).

История подводных сил Тихоокеанского флота на данном этапе нуждается в дополнительных исследованиях. Современные научные публикации посвящены выделению этапов развития ТОФ со времен Российской империи до распада СССР [16]. Изучается действие подводного флота ТОФ в войне с Японией [6; 12], переход подводных лодок ТОФ на Северный флот в годы ВОВ [5], боевой опыт и вклад в укрепление обороноспособности страны легендарных подводников ТОФ, например, контр-адмирала К. О. Осипова [7]. Особенно активно исследуется история ядерного подводного флота СССР [16; 17].

Об Учебном отряде подводного плавания Тихоокеанского флота написано немного, и исследования, на наш взгляд, не имели системного характера. Известно, что датой рождения Учебного отряда подводного плавания в г. Владивостоке считается 20 октября 1938 года. Именно в этот день здесь начались первые занятия. Школа подводного плавания была рассчитана на 750 человек, а подготовки младшего начальствующего состава (командиров отделений) – на 250. За годы Великой Отечественной Учебный отряд подводного плавания подготовил 6100 специалистов для подводных лодок, надводных кораблей и частей флота, в том числе 325 командиров отделений и 362 офицера-подводника. В числе выпускников курсов командного состава подводного плавания числятся такие командиры стальных кораблей, как Борис Алексеев, Максим Хомяков, Григорий Щедрин, удостоенные высокого звания Героя Советского Союза [24].

К сожалению, серьезного военно-исторического исследования в аспекте антропологии и психологии, объектом которого стала бы история становления «человека на войне», проблема формирования личности и самоидентификации юных курсантов-подводников ТОФ в годы Великой Отечественной войны, до сих пор предпринято не было. Благодатным материалом, позволяющим провести исследование в русле военно-исторической антропологии и психологии комбатантов, являются эго-документы участников Великой Отечественной войны: письма, дневники, фотографии, воспоминания, мемуары.

Как отмечают современные российские исследователи, «эго-свидетельства» не столько запечатлевают исторические события, сколько создают их ощущение, «заполнив лакуны официоза и обретя ту самую самость, которая позволила повысить их статус среди прочих свидетельств прошлого» [24, с. 6]. В качестве основных свойств «эго-документов» выделяются субъективность, ретроспективность и документальность. Каждое из этих свойств по-разному выражается в отдельных разновидностях эго-текстов: дневниках, письмах, автобиографиях, мемуарах. В современных общественных науках изменилась точка зрения на «субъективность» личносто-ориентированных материалов. Если в советской исторической науке за источниками личного происхождения закрепился своеобразный «комплекс неполноценности», выражающийся в отношении к «авто-текстам» как к вторичным, вспомогательным, дополнительным, недостоверным и сомнительным в силу их субъективности, то в современной историографии источники личного происхождения не рассматриваются как второстепенные носители исторической информации. «Все, что исходит непосредственно от человека, от его действий, поступков, мыслей и чувств, обладает непосредственным преимуществом, например, перед законами, нормативно-распорядительными документами, перед официальной трактовкой тех или иных событий в печати», – отмечает А. К. Соколов [21, с. 283]. Эту специфику современного подхода к эго-документам подчеркивает Сергей Кодан: «Субьективность не только не является их недостатком и не препятствует их использованию как исторических источников, но и повышает их ценность как носителей информации в контексте возможности рассмотрения более широкого спектра вопросов» [9, с. 8].

Исследователи отмечают, что из всех видов источников личного происхождения (дневников, писем, мемуаров, автобиографий) именно дневникам присущ самый низкий уровень субъективности. «Дневники, очевидно, выигрывают у воспоминаний в достоверности, поскольку им в гораздо меньшей степени свойственны ошибки памяти», – утверждает Ирина Тажидинова [23, с. 156]. Документальность дневниковых записей обусловлена тем, что они ведутся чаще всего синхронно описываемым событиям, «вслед за жизнью», иногда с небольшой отсрочкой. Точная хронологическая фиксация событий, указание времени и места, отношение автора к событию как уже происшедшему создает определенную ретроспективность дневника.

Современной исторической наукой вырабатываются методологические подходы к исследованию эго-документов. Елена Сенявская обосновала продуктивность применения для изучения эго-документов историко-психологического подхода, который «позволяет раскрыть мысли, чувства, механизмы поведения людей в экстремальных военных условиях» [19, с. 11]. Исследователь доказала эффективность историко-антропологического подхода, который «дает возможность комплексно изучать «человеческий ресурс войны, включая ценностный и социально-культурный аспекты» [19, с. 11]. Очень продуктивным для исследования документов личного происхождения оказался метод психологического реконструирования (переживания), то есть «интерпретация исторических текстов путем воссоздания внутреннего мира их автора, проникновения в ту историческую атмосферу, в которой они возникали, с максимальным приближением к конкретной психологической ситуации» [20, с. 4].

Писатель-фронтовик, штурманский электрик ПЛ «М-107» и «М-119» Георгий Иванович Сенников всю жизнь вел дневники. Сохранились фронтовые военные и послевоенные дневники, которые он вел с 1943 г. по 1946 г. Эго-документы матроса-подводника Северного флота Георгия Ивановича Сенникова являются уникальными, практически неподцензурными источниками для историко-антропологических исследований, посвященных Великой Отечественной войне. В 2021 г. фронтовой и послевоенный дневники Георгия Ивановича, а также его повести и рассказы были опубликованы в двухтомнике «Мы – подводники» [14; 15]. В 2024 г. был обнаружен еще не изданный дневник курсанта школы подводного плавания, который Георгий Иванович вел с ноября 1941 г. по май 1942 г. в г. Владивосток [1].

Известно, что выпуск Учебного отряда ТОФ грозного 1941 года в полном составе ушел на фронт. В исследованиях фиксируется: «308 воспитанников отряда, сражавшихся в битве под Москвой в составе 71-й отдельной морской стрелковой бригады, получили звания гвардейцев, многие из них были награждены орденами и медалями» [11]. Таким образом, Георгий Иванович Сенников относится ко второму военному выпуску, поступившему в Учебный отряд ТОФ в 1941 г. с началом Великой Отечественной войны и закончившему школу подводного плавания в июне 1942 г. О судьбе курсантов этого выпуска известно не так много, военные дневники Г. И. Сенникова могут существенно расширить наше представление об этом легендарном поколении и его вкладе в Победу.

Цель статьи – провести историко-антропологическое исследование дневника курсанта Учебного отряда подводного плавания Тихоокеанского флота Г. И. Сенникова 1941–1942 гг. в аспекте проблемы личностной, гендерной и профессиональной самоидентификации молодого подводника в условиях начала Великой Отечественной войны.

Актуальность статьи обусловлена тем, что историко-антропологическое и историко-психологическое исследование новых эго-документов является важнейшим ресурсом для понимания современности и социального прогнозирования.

Научная новизна исследования заключается в том, что в научный оборот вводится новый источник – дневник 1941–1942 гг. курсанта Учебного отряда подводного плавания Тихокеанского флота Сенникова Георгия Ивановича.

Георгий Иванович Сенников (29.04.1923 – 22.06.1987) является потомком рода сибирских казаков Катанаевых. Его двоюродный дед – знаменитая в г. Омск личность – известный историк, этнограф, географ, Председатель Сибирского отделения Императорского географического общества, генерал-лейтенант Сибирского казачьего войска, автор книг по истории сибирского казачества, истории Сибири и Омска. Дед Георгия Ивановича Всеволод Ефремович Катанаев, родной брат Георгия Ефремовича, был надворным советником и до отставки в 1908 г. работал в Войсковом Хозяйственном правлении Сибирского Казачьего войска. Так как вся семья Катанаевых (семь родных и двоюродных дядей Георгия Ивановича) были участниками белого движения под предводительством Колчака, судьба семьи сложилась трагично. Те, кто не погиб в гражданскую, были репрессированы в 1938 году [8, с. 242–244], в том числе и родители Георгия Ивановича. Он остался на попечении старшего брата Алексея Ивановича Сенникова, учителя русского языка и литературы, основателя и первого директора школы в поселке Тевриз на севере Омской области. В 1940-м году брата Алексея забрали на финскую войну. Погиб Алексей в июле 1941 г. под г. Псковом [15, с. 6]. Георгий остался сиротой. 1940-ой довоенный год он вспоминал как самый страшный год своей жизни, когда он в буквальном смысле слова голодал, выживал, но закончил школу [15, с. 60].

В этой связи особенно важно подчеркнуть, что несмотря на трагедию семьи – почти полное уничтожение казачьего рода Катанаевых и смерть родителей – у Георгия Ивановича не возникло никаких вопросов относительно того, стоит ли идти защищать Родину, не появилось соблазна спрятаться и пересидеть это сложное время где-нибудь в Сибирской тайге. Об этом красноречиво говорит и первая запись в военном билете – 26 июня 1941 г., и запись в обнаруженном нами эго-документе – дневнике курсанта Учебного отряда подводного плавания ТОФ, где Георгий Иванович вспоминает первые дни войны.

Приведем здесь первые два абзаца дневника курсанта. Они, на наш взгляд, очень важны, так как именно в них заданы два направления, два вектора всех последующих фронтовых дневников подводника Г. И. Сенникова: самоидентификация и война. Самоидентификация человека на войне как главная тема эго-документов подводника Г. И. Сенникова обнаруживается уже в первом абзаце первого военного дневника:

«13 ноября 1941 г. Владивосток. Месяца два тому назад я уничтожил свой дневник, решил оставить наконец свой уютный мирок, но оказалось, что я просто не могу обходиться без этого, особенно в такую минуту, когда я стал чужим самому себе. Кроме того, я нашел вчера в парте ушедшего на фронт товарища коробку писем, которые он писал тогда своей девушке. Я прочитал их и теперь, погрузившись на миг в мир личной жизни, я не могу не писать» [1, с. 1].

Будучи натурой творческой, юный подводник Г. И. Сенников испытывал настоятельную необходимость в самовыражении («Я не могу не писать»). И в любви к эпистолярному жанру, как мы видим, среди товарищей-курсантов он был не одинок («я нашел вчера в парте ушедшего на фронт товарища…»). Процесс письма был для него столь же органичен и жизненно необходим, как дыхание. Эту ключевую функцию дневника – возможность самовыражения – он воспринимал не как хобби, а как обязательное условие собственной реализации, как устоявшуюся модель поведения и способ созидания собственной жизни.

Рис.1. Курсанты Учебного отряда подводного плавания Тихоокеанского флота. Сенников Г. И. второй слева. Владивосток, 1941 г.

Конструирование «своего мира» («своего уютного мирка»), обустройство личного внутреннего пространства – вот та важнейшая психологическая задача, которую решал дневник для молодого бойца, проходившего этап духовного становления. Для юного матроса ведение дневника становится способом в гигантском, лишенном упорядоченности внешнем мире отстоять свою «собственную» территорию, ощутить свою «отдельность», «инаковость» и неповторимость, утвердить свое «Я».

Итак, дневник Г. И. Сенникова можно отнести к типу дневников периода индивидуализации (согласно классификации О. Г. Егорова – [3]). Процесс индивидуализации, психологического взросления личности проходил в условиях войны. Жанр дневника Георгия Ивановича можно определить как «военный» дневник. Тема войны задана уже во втором абзаце дневника. Стиль этой записи выдает влияние на мировоззрение автора занятий по политической подготовке, проводимых в Учебном отряде ТОФ, и публицистический пафос советских газет 1941 г.:

«Мир залит огнем второй империалистической войны. Каждый день умирают тысячи людей! Стираются с лица земли селения, разрушаются города. По Европе, как призрак смерти, прошли полчища гитлеровской нечисти. Франция, Бельгия, Голландия, Дания, Норвегия, Польша, Греция, Чехословакия, Югославия, Австрия… Миллионы людей превратились в рабов, тысячи гибнут от эпидемий, от голода, тысячи расстреливаются, вешаются, гибнут в застенках от пыток инквизиторов XX века. Дикая расовая теория. Вся мерзость скрещивания людей, как собак. Это похоже на кошмарный сон» [1, с. 2].

Уникальность военного дневника курсанта-подводника Георгия Сенникова заключается в соединении указанных типа и жанра (дневник процесса индивидуализации и военный дневник). Георгий Иванович впервые рассказывает, как он встретил 22 июня 1941 г.: «22 июня 1941 г. Я в это время был в Тевризе. Только что для меня окончилась трудная пора сдачи экзаменов за десятилетку. Целый месяц я работал как лошадь, не досыпал, не доедал (как всегда), корпел над книгами. Правда, после этого я вознаградил себя сторицей – средним образованием, но тем не менее я зверски устал от всего этого, от бродяжничества, от вечных голодовок. Мне просто мучительно хотелось пожить так, как живут люди, устроиться на работу, снять отдельную комнату и жить, ни от кого не завися.

Еще во время испытаний мы с Алешкой составили план нашей дальнейшей совместной жизни. Сразу же после выпускного вечера я начал работать в редакции районной газеты в качестве корректора-секретаря! Работа интриговала меня, и я ушел в первую же неделю влезть в нее с головой. Но недолго мне пришлось редактировать чужие письма. Началась война. Алешка, так и не устроившийся на работу и пробивавшийся случайными работами на пристани, сразу же подал заявление о добровольном уходе на фронт. За ним подался и я.

Вскоре весь наш класс был отправлен в соседний город Тара на медицинскую комиссию, для отбора в авиаучилище. А чтобы достать деньги на дорогу, мы целую ночь грузили с Алешкой баржу на пристани. Деньги мы заработали, но заработали и временное нарушение кровообращения, из-за которого не попали в армию! С этого момента я опять очутился в своей обычной обстановке – безвыходном положении. Денег нет, с работы из-за армии уволили и на другую не принимают. Благо, что было лето, не имея над головой крыши, я мог бы так и загнуться. Полмесяца я таскался по деревням, валялся на траве, читал и ждал известий из РВК. Получил я их 23 июля, а 24-го уже двигался на пароходе к Омску. Меня призвали» [1, с. 3].

Георгий Иванович попал во Владивосток в Учебный отряд подводного плавания ТОФ. В дневнике подводник много пишет о Владивостоке как о городе своей мечты, городе из сна:

«10 августа я первый раз в жизни увидел море. Владивосток.

Как я когда-то желал видеть этот город. Севка бывал в нем однажды и потом рассказывал чудеса о веселости моряков, о женщинах, о странных запахах моря. Слушал затаив дыхание, а потом мечтал когда-нибудь собственными глазами увидеть океан. И вот…10 августа нас ссадили под Владивостоком, на берегу Амурского залива. Три дня мы жили в экипаже, таскали камни, рыли землю, любовались морем и ждали окончательных комиссий. (…). В тот же день вечером мы шагали по улицам Владивостока к себе в школу. Я, не переставая, задирал голову, пожирая глазами высокие красивые здания, парки, бульвары, террасами поднимающиеся на гору и думал: где я уже видел этот город? Потом вспомнил: город моего сна, город таинственности и загадочности, который я увидел однажды и о котором думал постоянно потом» [1, с. 5].

Рис. 2. Страница 5 из дневника 1941–1942 гг. курсанта Учебного отряда подводного плавания тихоокеанского флота Г. И. Сенникова

В своем понимании идентичности мы будем опираться на выводы современных исследователей, понимающих идентичность как самоопределение индивида, Я-концепцию, самость [13, с. 81], а самоидентификацию как процесс самоактуализации личностью своих созидательных возможностей, и в то же время процесс самооценки личностью себя: «Личность, превращая саму себя в предмет наблюдения, познания и оценки и практического преобразования, обнаруживает свою адекватность-неадекватность собственному идеалу, условиям своего внешнего социального бытия (…), представлениям о сущности человеческого существования» [4, с. 175–176].

Процесс самоидентификации молодого подводника, который можно отследить по дневникам курсанта, включает несколько составляющих:

идентификация личностная (кто я?), в том числе и через литературных героев;

идентификация гендерная (Я – мужчина);

идентификация профессиональная (Я – подводник).

Первая тема дневника процесса самоидентификации – «кто я?», «какой я?». Исследователи отмечают, что у большинства дневниковедов создание системы нравственных норм и выработка ценностей сопровождаются беспощадной критикой собственных недостатков [3, с. 19]. Жесткая самокритика – это характерная черта дневников процесса индивидуализации. Не щадя себя, юный подводник в военном дневнике описывает ситуации, за которые ему «было стыдно», где он не справлялся со своими эмоциями, был недоволен собой, то есть обнаруживал свое несоответствие идеалу.

«Сегодня мне влепили трое суток губы за пулемет. У-у-у.

Я запутываюсь во всей массе мыслей, определений, учений. Не могу остановиться сегодня ни на чем! Сегодня я увлекаюсь одним, завтра противоположным. Я соглашаюсь с людьми. Это плохо!

Мальчишеский бред. Я до сих пор не могу освободиться от него. Иногда я чувствую себя выше других, чаще же ниже этих самых. Мне бы хотелось, чтобы мою голову не разрывал весь этот сонм мыслей, чтобы я был самым обычным человеком, как С. Ш…М…, которые ни о чем не думают, а делают только то, что велят. Я много читал, но читал не так, как нужно. Нахватался поверхностных знаний, а на чем-нибудь определенном не остановился до сих пор. Колька – художник. Это вся его жизнь. З. любит математику. В конце концов он будет инженером. Но я не могу быть ни тем, ни другим. Я рисую, но это так, между прочим, несерьезно. Математику я не люблю и не знаю…Вот и получается ерунда! Научи мен, Боже!» [1, с. 11–12].

В заметках Г. И. Сенникова находит отражение процесс идентификации и сопоставления себя с литературными героями (самоидентификация через героев книг). Во время чтения происходит слияние личности читающего с литературным героем: человек вычленяет черты его характера, манеру поведения, специфику реакции, способы взаимодействия с окружающими, особенности речи, ценности и идеалы.

Рис.3. Страницы 6–7 из дневника 1941–1942 гг. курсанта Учебного отряда подводного плавания Тихоокеанского флота Г. И. Сенникова

На войне Георгий Иванович много читал. Обратим внимание, как выглядят страницы его дневника: вот рядом с рисунком подводной лодки выписки из Данте и рассуждения о Мефистофеле (голова Мефистофеля), а на другой странице ария Мефистофеля – рядом со схемой электрической цепи. На первой странице дневника Сенников составляет список книг, которые планирует прочитать. Он насчитывает 23 наименования.

Рис.4. Страница 9 из дневника 1941–1942 гг. курсанта Учебного отряда подводного плавания Тихоокеанского флота Г. И. Сенникова

Текст дневника вмещает в себя и разбор прочитанного, и самоанализ, и прямые цитаты. Изучение личных документов эпохи Великой Отечественной войны демонстрирует, что чтение в боевой обстановке служило инструментом сброса психологической нагрузки, обеспечивало необходимую эмоциональную разрядку и позволяло переключать внимание с травмирующей реальности.

Читаем в дневнике: «1 число. Книга меня расстроила. Мне кажется, что Старцов – это …я! «Вот мы кончаем повесть о человеке, с тоской ждавшем, что жизнь примет его» ( Из книги Константина Федина «Города и годы») [1, с. 14].

Еще один замечательный эпизод посвящен чтению книги Гете «Страдания юного Вертера»: «Временами просто приторно. Толстой, его «Детство», книга, в которой читаешь самого себя. Гете, как и Толстой – классики мировой литературы. Я яростно защищаю Вертера. В конечном итоге мы согласились, поэтичность Вертера – манера письма. Мне понравилось одно сравнение Кольки: «Книга заставляет нас больше обращать внимание на настоящее». У нас много общего. Это меня радует. Переживания, искания, страдания Вертера не чужды в некоторой мере нам обоим. Говорим о случаях. Грустная история, рассказанная им. «Аня». В итоге всего мы сперли книгу из кабинета, читаем по очереди на уроках и со страхом ждем, когда ее хватятся. Всыплют! Сейчас перерыв между уроками. Мы с Колькой толкаемся в коридоре. Он сказал мне: «Знаешь, что мне понравилось в «Последних письмах Ортиса»? Поцелуй Терезы под шелковицей. Он вздохнул и задумался. Я вздохнул тоже. Потом мы взглянули друг на друга и принялись хохотать. И грустно!» [1, с. 11].

Чтение на войне, подобно другим формам культурного досуга на фронте, выполняло функцию спасательного психологического буфера. Этот защитный механизм был жизненно необходим человеку в экстремальных условиях для сохранения внутреннего баланса и поддержания боевого духа.

Чтение книг (их в дневнике юного подводника целый список) выводит нас на тему любви. Важнейший этап процесса индивидуализации – идентификация гендерная, осознания себя мужчиной (Я – мужчина). Процесс становления личности на войне сопровождается стремительным эмоциональным, психологическим и гендерным взрослением, становлением «маскулинного» в себе, идентификацией мужского начала. А начинается взросление юного подводника как мужчины с осознания, как «трудно быть парнем»:

«Ночь. (…) Мы идем по узкой обледенелой дороге, направляясь к бухте Горностай. Больно давит на плечи пулемет. Колька идет рядом. Даже здесь он не может угомониться и болтает какую-то блаженную чепуху: «Спит сейчас моя Аня крепким сном в своей теплой постели и не знает, как меня, грешного, в эту минуту мотает по мерзлым дорогам. Ну и пусть спит. Ты только представь, Гошка, вот проснется она, позавтракает, соберет книги, в школу отправится, а мы с тобой будем лежать в снегу, тереть уши и мучительно ждать, когда можно будет вскочить и бежать, чтоб согреться. А вечером я встречу ее и буду болтать и смеяться как ни в чем не бывало. Черт возьми, все-таки трудно быть парнем!» [1, с. 14].

Постоянная тема дневника – поиск любви: «Черт возьми, как хочется любви! (…) Просто мучительно хочется любить!». В дневнике есть интересная запись, в которой юноша «создает» свою возлюбленную, свой идеал, в буквальном смысле придумывает себе возлюбленную, собирая ее по «частям»: «Философствующая осина. Каждый раз, когда я остаюсь один на один с самим собой, будь то в карауле, как сейчас, или в тот сладкий момент, когда погружаешься в бездонный колодец сна, передо мной появляется она.

Темные бархатные глаза (Валя). Такие же темные, вьющиеся волосы (косы). Прямой носик, рот, губы той девушки на картине неизвестного художника, которую я видел в Красноярском музее. Нежный овал лица (Лилька) Но назвал я ее (вымарано) Вероятно, потому, что не знаю ее настоящую, я могу награждать ее всеми качествами, какие хотел, чтобы у нее были» [1, с. 17].

Рис. 5. Свидетельство об окончании обучения в Учебном отряде подводного плавания Тихоокеанского флота Г. И. Сенниковым 1 июня 1942 г.

Еще одна важнейшая составляющая дневника курсанта – идентификация с профессией подводника (профессиональная идентификация) «Я – подводник», ощущение себя частью «матросского братства».

«Профессиональная идентификация – это процесс самоотождествления с другими представителями профессиональной среды (реальной и идеальной) на основе устоявшихся эмоциональных связей, обеспечивающих стабилизацию профессиональной деятельности и профессионального развития» [2, с. 23–24]. Профессиональную идентификацию по-другому можно определить как процесс «врастания в профессию».

Конечно, профессиональное образование – главный официальный маркер профессиональной идентичности. По воспоминаниям близких, свидетельством об окончании Школы подводного плавания в 1942 г., в котором одни пятерки, Георгий Иванович гордился больше, чем дипломом кандидата филологических наук (Ленинград, 1964 г.).

Уже в первых записях дневника курсанта присутствует тема флота как мечты: « 10 августа 1941 г. (…) Как я хотел в это время попасть на флот и как боялся, что не попаду. К своему удивлению, комиссии я прошел абсолютно без задержки. 18-го нам выдали форму. Помню, с каким я трепетом первый раз напяливал на себя полотняную тельняшку» [1, с. 4].

Тельняшка как идентификационный знак профессии матроса часто фигурирует в дневниках подводника Сенникова, а в крымской тетради 1945-1946 гг. ей посвящена целая ода. Но уже в первых записях курсант «учебки» обозначил то чувство, с которым он относился всю жизнь к морской форме вообще и к тельняшке в частности: трепет.

Романтизация моря и флотской службы выдается и в такой записи из письма юного матроса девушке Вале, чудом сохранившегося в дневнике курсанта: «У меня вот самым серьезным образом лезет борода, и голос совсем не визглявым становится. Отращу тогда себе я бакенбарды, вставлю в ухо серьгу и запишусь в морские волки. Жаль только, что щетина у меня на бороде не рыжая» [1, с. 22]. Кстати, письмо это, по всей вероятности, отправлено не было, возможно ввиду откровенности и интимности тона.

А ниже в дневнике идет запись, в которой дается другое осознание военной действительности, резко изменившей его судьбу, разрушевшей все планы, и скепсис, и дурные мысли, которые молодой моряк пытается гнать от себя: «Я живу жизнью, разбитой помимо моей воли на отдельные кусочки, вставленные в рамки из боцманской дудки. Моряк! Романтика? Глупо…» [1, с. 18].

Романтизации флота и профессиональной идентификации юных краснофлотцев способствовали и старые морские песни, и морские анекдоты, и специфический матросский юмор. В дневник Георгий Иванович переписал одну такую песню, щедро снабдив ее рисунками:

Когда море горит бирюзой,

Опасайся дурного поступка.

У нее голубые глаза

И дорожная серая юбка.

Увидавши ее на борту,

Капитан вылезает из рубки

И становится с трубкой во рту

Возле девушки в серенькой юбке.

Говорит ей про пройденный путь,

Колебания моря и шлюпки,

А сам смотрит на девичью грудь

И на ножки под серенькой юбкой (…) [1, с. 19]».

Рис. 6. Страница 19 из дневника 1941–1942 гг. курсанта Учебного отряда подводного плавания Тихоокеанского флота Г. И. Сенникова

Предположительно, эта старая морская песня появилась в конце 1920-х гг. (не позднее 1930 г.), в дальнейшем музыкальный мотив использовался в городском песенном фольклоре. Эта песня стала неформальным гимном «матросского братства» и встречается и в первом дневнике подводника-курсанта, и в последнем – подводника-победителя, прошедшего Великую Отечественную войну. Самопрезентация матросского братства в эпизодах, зафиксированных в дневнике подводника, зачастую подается через описание реакции окружающих, которые в буквальном смысле слова «шарахаются» от «перегородивших улицу» матросов: «Мы идем шеренгой, перегородив улицу, и горланим с чувством, усердием: «Когда море горит бирюзой, // Опасайся шального поступка». Но сами его отнюдь не опасаемся. Прохожие шарахаются в сторону. Из окон высовываются любопытствующие физиономии. За нами идет толпа ребятишек» [15, с. 19].

В этой дерзкой песенке есть то, что объединяет неформальное братство моряков, то, что легитимизируется «мифологией риска», свойственной профессии подводника: бравада, даже маргинальность, жизнь на «грани», ощущения себя «бандой» (у Георгия Ивановича – «кучка отродий»), противопоставление «Мы» – «Они», готовность рисковать и даже переступать через нормы и правила.

В дневнике курсанта впервые появляется тема коллектива и зарисовки из жизни курсантов, дающие интересный материал для анализа бытовых практик. В дневнике есть карикатуры на фашистов:

«Я живу близ Японского моря

(точнее, на Чуркином мысу),

Где кончается Владивосток…

Ни черта, кроме швабры, не знаю,

Да дежурного резкий свисток

(точнее, боцманская дудка)». (…)

«В строю я засмеялся,

Маринину попался.

Теперь не достигаю,

«Свет синий принимаю…»

«Полюбила мина «бравого» Эрнеста….

Свист…Взрыв…мокрое место». (…) [1, с. 21].

Мы видим, что, как бы трудно ни было молодому человеку, вырванному войной из привычной жизни, все-таки в дневнике идет романтизация темы моря, флотской жизни и жизни коллектива – курсантов Учебного отряда подводного плавания ТОФ («учебки», как они ее любовно называли).

Что касается именно подводного флота – тут все не так просто. Самоидентификация «Я – подводник» шла трудно и не без сопротивления. Читаем на первых страницах дневника курсанта Учебного отряда ТОФ: «Меня зачислили в подводный флот. Это несколько умаляло мою радость, т.к. я мечтал попасть на какой-нибудь миноносец, но не на эту сырую коробку, о которой я даже в то время не имел довольно правдоподобное представление» [1, с. 4].

На самой последней страничке дневника курсанта есть такая запись: «Политрук вчера целый час вытягивал из меня нервы за то, что кто-то из нас в пылу спора назвал лодку мышеловкой» [1, с. 22].

Рис. 7. Страница 21 из дневника 1941–1942 гг. курсанта Учебного отряда подводного плавания Тихоокеанского флота Г. И. Сенникова

Здесь впервые встречаются оценки-определения подводной лодки, на которой юному краснофлотцу предстояло пройти войну: сырая коробка, мышеловка. По воспоминаниям семьи, Георгий Иванович до конца дней сравнивал лодку с консервной банкой и рассказывал о том, какие из нее раздавались тошнотворные запахи из-за отсутствия вентиляции и комфорта на лодках класса «малютка» – легких малогабаритных лодках, предназначенных для действий в южных широтах и совершенно не приспособленных для войны на Севере. Тем не менее, до конца своих дней Георгий Иванович любил свою «малютку» ПЛ «М-119», на которой воевал с 1943 гг. на Северном флоте, был ей благодарен за то, что остался жив, и даже сделал макет лодки после войны и поставил его на письменный стол в своем кабинете. С участью быть подводником он не просто смирился, а буквальном смысле слова сросся. «Я – подводник» стало идентификационной сутью Георгия Ивановича Сенникова. И не случайно свою повесть, вышедшую после войны, он назвал «Мы – подводники».

В дневниковых записях за 1943 г., которые Г. И. Сенников вел в разгар войны на Северном флоте, встречаются упоминания о товарищах по «учебке», проскальзывает тоска по ним и тревога за их судьбу. Самый горький и невеселый вывод, к которому приходит оказавшийся в 1942 г. на фронте после окончания обучения в Учебном отряде ТОФ подводник – это осознание психологической неподготовленности к жестокости войны: «А вообще – глупо. Нас учили бросать гранаты, колоть штыком и т.д. Нам дни и ночи рассказывали о мужестве наших бойцов на фронте. И никто не побеспокоился просто и ясно рассказать нам, что это такое, предупредить о том, что нас ждет, подготовить к этому. А нужно бы…» [14, с. 187]. Война показала, что одного лишь знания устройства подводной лодки и работы приборов катастрофически мало. Требовалась серьезная морально-психологическая подготовка к ужасам боевых действий, которой, как явствует из текста, будущие моряки были лишены. Истинным подводником Георгия Ивановича сделали не учебные классы, а суровая школа войны, Северный флот и студеные воды Баренцева моря.

Помимо официальных подтверждений профессионального статуса (дипломов об окончании училищ и школ подплава), существует пласт неписаных правил, обязательных для подводников. Они проявляются в специфических традициях, негласных табу, ритуалах, поведенческих стереотипах, которые не прописаны ни в одном военно-морском уставе. Известно, что в современном подплаве существуют своеобразные обряды инициации, совершаемые во время первого глубоководного погружения. К таким обычаям относятся, например, традиция испить плафон забортной воды или увернуться от кувалды [25, с. 107, 206, 230]. В записях курсанта Георгия Сенникова, сделанных в 1941 году, мы не находим упоминания проведения среди учеников Учебного отряда ТОФ подобных ритуалов. Однако есть все основания полагать, что в условиях военного времени роль такого посвящения играл первый боевой выход. Реальная атака в боевом походе становились тем экзаменом, который проверял моряка на храбрость и компетентность, давал ему право считаться «своим» в матросской среде. Не случайно в предисловии к послевоенной документальной повести Сенникова «Выстрел в бухте» командир подлодки К. М. Колосов вспоминал: когда экипаж ПЛ «М-119» вернулся из первого боевого похода, то в отношении «салаженка» и «студента» (как на флоте прозвали Сенникова) был вынесен единогласный вердикт: «Наш, в решительный момент не подведет» [18, с. 6] – это и есть знак профессиональной идентификации, знак признания в матросской среде.

Анализ дневника курсанта школы подводного плавания Г. И. Сенникова показал, что одна из важнейших функций ведения дневника – реализация задачи, стоящей перед бойцом в экстремальных условиях войны: собрать свою личность, не дать ей рассыпаться. Рассказывая себе о себе, самовыражаясь, молодой человек создавал свою личность. В данном случае военный дневник сочетается с жанром дневника процесса индивидуализации, главная цель которого – самоидентификация, поиск своей идентичности, индивидуальности («кто я»), в том числе и через самоидентификацию с литературными героями, гендерная самоидентификация («Я – мужчина»), идентификация с профессией («Я – подводник»).

REFERENCES

1. Архив лаборатории филологических интернет-стратегий (ЛФИС). Дневник курсанта школы подводного плавания Г. И. Сенникова. Владивосток, 1941 г. – Рукописный фонд 2. – Д. 1. – 30 с.

Arkhiv laboratorii filologicheskikh internet-strategii (LFIS). Dnevnik kursanta shkoly podvodnogo plavaniya G. I. Sennikova. Vladivostok, 1941 g. Rukopisnyi fond (RF) 2. – D. 1. – 30 s.

1. Волков Ю. Г. Гуманистическая идеология и формирование российской идентичности. – М.: Социально-гуманитарные знания, 2006. – 312 с.

Volkov Yu.G. Gumanisticheskaya ideologiya i formirovanie rossiiskoi identichnosti. M.: Sotsial’no-gumanitarnye znaniya, 2006. – 312 s.

1. Егоров О. Г. Русский литературный дневник XIX века. История и теория жанра. Исследование. 2-е издание. – М.: Флинта, Наука, 2011. – 280 с. // Литмир. Электронная библиотека[интернет-портал]. URL :https://www.litmir.me/br/?b=536548&p=1 (дата обращения: 29. 03. 2026).Egorov O. G. Russkii literaturnyi dnevnik XIX veka. Istoriya i teoriya zhanra. Issledovanie. 2-e izdanie. M. : Flinta, Nauka, 2011. – 280 s. // Litmir. Elektronnaya biblioteka[internet-portal]. URL : https://www.litmir.me/br/?b=536548&p=1 (data obrashcheniya: 29. 03. 2026).
2. Жаде З.А. Проблема идентичности в современных социальных теориях // Философия и общество. – 2007. – № 2. – С. 173–184.

Zhade Z. A. Problema identichnosti v sovremennykh sotsial’nykh teoriyakh // Filosofiya i obshchestvo.  – 2007. – № 2. – S. 173–184.

1. Зайцев Ю. М. Трансокеанский переход подводных лодок ТОФ в годы Великой Отечественной войны // Россия и АТР. – 2006. – № 1. – С. 61–74.

Zaitsev Yu. M. Transokeanskii perekhod podvodnykh lodok TOF v gody Velikoi Otechestvennoi voiny // Rossiya i ATR. – 2006. – № 1. – S. 61–74.

1. Зайцев Ю. М. Действия подводных лодок ТОФ в войне с Японией. 1945 г. // Россия и АТР. – 2006. – № 1. – С. 75–81.

Zaitsev Yu.M. Deistviya podvodnykh lodok TOF v voine s Yaponiei. 1945g. // Rossiya i ATR. – 2006. – № 1. – S. 75–81.

1. Зайцев Ю., Близниченко С. Подводник №1 Тихоокеанского флота // Морской сборник. – 2014. – № 3. – С. 34–44.

Zaitsev Yu., Bliznichenko S. Podvodnik №1 Tikhookeanskogo flota // Morskoi sbornik. – 2014. – № 3. – S. 34–44.

1. Катанаевы // Забвению не подлежит: книга жертв политических репрессий в 11 тт. – Омск, 2006. – Т. 10. – С. 242–244.

Katanaevy // Zabveniyu ne podlezhit: kniga zhertv politicheskikh repressii v 11 tt. Omsk, 2006 – T. 10. – Omsk, 2006. – S. 242–244.

1. Кодан С. В. Источники личного происхождения в изучении истории советского государства и права: теоретические и методологические основы исследования // Universum Juris. – 2017. – № 1. – С. 3–30.

Kodan S. V. Istochniki lichnogo proiskhozhdeniya v izuchenii istorii sovetskogo gosudarstva i prava: teoreticheskie i metodologicheskie osnovy issledovaniya // Universum Juris. – 2017. – № 1. – S. 3–30.

1. Кузнецов А. С. Фронтовые дневники: содержание, особенности и потенциал источника (на примере источников периода Великой Отечественной войны) / А.С. Кузнецов // Вестник Кемеровского государственного университета. – 2020. – № 22(2). – С. 329–337.

Kuznetsov A.S. Frontovye dnevniki: soderzhanie, osobennosti i potentsial istochnika (na primere istochnikov perioda Velikoi Otechestvennoi voiny) / A. S. Kuznetsov // Vestnik Kemerovskogo gosudarstvennogo universiteta. – 2020. – № 22(2). – S. 329–337.

1. Кутенких Н. Школа подплава ТОФ снабдила кадрами все флоты страны // Владивосток (Электронная версия газеты). – 2018.– № 4424(6129). 31октября – URL: https://vladnews.ru/ev/ vl/4424/120725/shkola_podplava (Дата обращения 20. 01. 2026).

Kutenkikh N. Shkola podplava TOF snabdila kadrami vse floty strany // Vladivostok (Elektronnaya versiya gazety). № 4424(6129). 2018. 31 oktyabrya URL: https://vladnews.ru/ev/vl/ 4424/120725/shkola_podplava (Data obrashcheniya 20. 01. 2026).

1. Ливенцев Д. В. Подводный флот СССР в войне с Японией // Евразийский форум. – 2015. – С. 76–78.

Liventsev D.V. Podvodnyi flot SSSR v voine s Yaponiei // Evraziiskii forum. – 2015. – S. 76–78.

1. Липчанская И.В. Самоидентификация человека в культуре: личностный и профессиональный аспекты // Гуманитарий юга России.– 2019. – Т. 8(36). – № 2. – С. 78–92.

Lipchanskaya I.V. Samoidentifikatsiya cheloveka v kul’ture: lichnostnyi i professional’nyi aspekty // Gumanitarii yuga Rossii. 2019. – T. 8(36). – № 2. – S.78–92.

1. Постникова Е. Г., Любецкий А. Е. «Мы – подводники»: военные дневники матроса-подводника СФ Г. И. Сенникова: В 2-х т. – Т. I. Монография. – Магнитогорск: «МГТУ им. Г. И. Носова», 2021. – 308 с.

Postnikova E. G., Lyubetskii A. E. «My – podvodniki»: voennye dnevniki matrosa-podvodnika SF G. I. Sennikova: V 2-kh tt. – T. I. Monografiya. Magnitogorsk: «MGTU im. G. I. Nosova», 2021. – 308 s.

1. Постникова Е. Г. «Мы – подводники»: военные дневники матроса-подводника СФ Г. И. Сенникова.: В 2-х тт. –Магнитогорск: «МГТУ им. Г. И. Носова», 2021. – Т. II. – 344 с.

Postnikova E. G. «My – podvodniki»: voennye dnevniki matrosa-podvodnika SF G.I. Sennikova: V 2-kh tt. Magnitogorsk: «MGTU im. G. I. Nosova», 2021. – T. II.– 344 s.

1. Семенов В. Н. Этапы развития подводных сил Российской Империи – СССР на Дальнем Востоке // Наука. Общество. Оборона. – 2020. – Т. 8, №3. – C. 34–43.

Semenov V.N. Etapy razvitiya podvodnykh sil Rossiiskoi Imperii – SSSR na Dal’nem Vostoke // Nauka. Obshchestvo. Oborona. – 2020. – T. 8, № 3. – S. 34–43.

1. Семенов В. Н. Подводные ракетоносцы тихоокеанцев в 1958–1991 гг. // Военно-исторический журнал. – 2020. – № 8. – С. 31–39.

Semenov V. N. Podvodnye raketonostsy tikhookeantsev v 1958–1991 gg. // Voenno-istoricheskii zhurnal.  – 2020. – № 8. – S. 31–39.

1. Сенников Г. И. Выстрел в бухте. – Свердловск: Средне-Уральское книжное изд-во, 1969. – 91  с.

Sennikov G. I. Vystrel v bukhte.– Sverdlovsk: Sredne-Ural’skoe Knizhnoe Izdatel’stvo, 1969. – 91 s.

1. Сенявская Е.С. Военно-историческая антропология: проблемы становления новой отрасли исторического знания // Вестник РГНФ. – 2005. – № 3. – С. 7–14.

Senyavskaya E. S. Voenno-istoricheskaya antropologiya: problemy stanovleniya novoi otrasli istoricheskogo znaniya // Vestnik RGNF. – 2005. – № 3. – S. 7–14.

1. Сенявская Е.С. Психология войны в XX в. : исторический опыт России: монография. / Е. С. Сенявская. – М. : РОССПЕН, 1999. – 648 с.

Senyavskaya E. S. Psikhologiya voiny v XX v. : istoricheskii opyt Rossii: monografiya. / E. S. Senyavskaya. – M. : ROSSPEN, 1999. – 648 s.

1. Соколов А. К. Путь к современной лаборатории изучения новейшей истории России // Источниковедение новейшей истории России: теория, методология, практика. / Под ред. А. К. Соколова – М.: РОССПЭН, 2004. – 744 с.

Sokolov A. K. Put’ k sovremennoi laboratorii izucheniya noveishei istorii Rossii // Istochnikovedenie noveishei istorii Rossii: teoriya, metodologiya, praktika. / Pod red. A. K. Sokolova. – M.: ROSSPEN, 2004. – 744 s.

1. Суржикова Н. В. Эго-документы: интеллектуальная мода или осознанная необходимость? // История в эго-документах: Исследования и источники / Ин-т истории и археологии УрОРАН. – Екатеринбург: Изд-во «АсПУр», 2014. – 386 с.

Surzhikova N. V. Ego-dokumenty: intellektual’naya moda ili osoznannaya neobkhodimost’? // Istoriya v ego-dokumentakh: Issledovaniya i «AsPUr», 2014. – 386 s.

1. Тажидинова И. Г. «Жизнь на войне» в дневниках советских офицеров 1941–1945 гг. / И. Г. Тажидинова // Вестник Челябинской государственной академии культуры и искусств. – 2015. – № 4(44). – С. 150–158.

Tazhidinova I.G. «Zhizn’ na voine» v dnevnikakh sovetskikh ofitserov 1941–1945 gg. / I. G. Tazhidinova // Vestnik Chelyabinskoi gosudarstvennoi akademii kul’tury i iskusstv. – 2015. – № 4(44). – S. 150–158.

1. Честь, отвага, мастерство: о подвигах воинов учебного отряда ТОФ // О героях былых времен: ожившие памятники Владивостока. Спецпроект DEITA.RU к 80-летию Победы в Великой Отечественной войне. URL: https://deita.ru/article/569399 (дата обращения 1.04.2026).

Chest’, otvaga, masterstvo: o podvigakh voinov uchebnogo otryada TOF // O geroyakh bylykh vremen: ozhivshie pamyatniki Vladivostoka. Spetsproekt DEITA.RU k 80-letiyu Pobedy v Velikoi Otechestvennoi voine. URL: https://deita.ru/article/569399

1. Щепанская Т. Б. Сравнительная этнография профессий: повседневные практики и культурные коды (Россия, конец XX – начало XXI). – СПб.: Наука, 2010. – 338 с.

Shchepanskaya T. B. Sravnitel’naya etnografiya professii: povsednevnye praktiki i kul’turnye kody (Rossiya, konets XX – nachalo XXI).– SPb.: Nauka, 2010. – 338 s.